20 сентября в рамках конкурсной программы X Международного фестиваля «Смоленский ковчег» Орловский государственный академический театр имени И.С. Тургенева представил свою версию бессмертного романа — «Евгений Онегин». Чем удивили гости региона строгое жюри? Рассказываем.
Вот уже почти двести лет история любви Татьяны Лариной и Евгения Онегина волнует сердца, но в постановке орловского театра вы не увидите привычной школьной классики. Если вы ждали музейную реконструкцию классического произведения — вы ошиблись дверью. Если вы пришли, ничего не зная о романе, боюсь, вам тоже будет непросто.
Этот спектакль создан исключительно для подготовленного зрителя. Для того, у кого в голове уже живут свои образы героев и есть собственное понимание текста. Постановка с первых же минут работает как интеллектуальная провокация, заставляя задать себе вопрос: «А точно ли строчки Пушкина стоит понимать только так, как я привык?»
Режиссер не пересказывает сюжет — он препарирует его, предлагая нам взглянуть на знакомые строки под совершенно новым углом.
Анатомия боли
Спектакль начинается в тишине. Татьяна открывает книги, но вместо ожидаемых строк Пушкина звучит современная поэзия — нервная, надрывная.
«Это больше, чем моё сердце.
Это страшнее прыжка с крыши.
Это громче вопля бешеного.
Но гораздо тише писка забитой мыши».
(Андрей «Дельфин» Лысиков)
К ней присоединяется пронзительный припев из поп-хита нулевых:
«Но я играю эту роль,
Как две сестры, любовь и боль
Живут во мне необъяснимо...»
(Группа «ВИА Гра»)
Режиссер сразу расставляет акценты: здесь любовь будет показана как тяжелая патология, как смертельная болезнь, неизлечимая.
На фоне этих стихотворных текстов по сцене механически передвигаются фигуры в защитных комбинезонах, масках и цилиндрах. В этом визуальном ряду смешались образы чумных докторов Средневековья и постапокалиптических учёных. Это буквально экологическая катастрофа души, где вирусом стала сама способность чувствовать.
Сбой матрицы
Нас погружают в мир «Евгения Онегина». На сцене царит эстетика намеренного контраста. Современная обработка фольклорной музыки заставляет героев двигаться в странном, ломаном ритме. Девушки одеты в короткие (по меркам XIX века) платья и... на каждой беспроводные наушники. Героини здесь, но они отгорожены от реальности собственным плейлистом. Работает огромный проектор, который показывает титры, как в немом кино 1930-х годов: на экране вспыхивают ключевые фразы сюжета. Все эти детали, как мне кажется, указывают на то, что совершенно неважно, в каком времени происходят события. Двести, сто лет назад или на прошлой неделе...
Интересно, что Татьяна появляется в спектакле под песню «Во поле береза стояла...». Многие забыли, но песня о том, как девушка жалуется на судьбу, ведь её против воли выдали замуж за старика. Символично, не правда ли?
Появление Евгения — это вспышка холодного света большого города. Он искушен, циничен и звучит дерзко. Его музыкальный лейтмотив — жесткий электронный бит Eurythmics («Sweet Dreams»):
Some of them want to use you
Some of them want to be used by you
Some of them want to abuse you
Some of them want to be abused.
Режиссер раз за разом повторяет: мы сами хотим быть обманутыми. Наша любовь часто направлена не на реального человека, а на сладкие грезы об идеальном возлюбленном.
Эта эклектика костюмов, эпох и жанров — не попытка режиссера эпатировать публику или просто «осовременить» текст. Здесь использован глубокий прием остранения. Мы привыкли представлять затянутую в корсет Татьяну — начитанную, кроткую, с выбившимися из прически кудрями. Её любовь для нас — это самоотречение и чистота. А рядом с ней должен стоять строгий, холодный эгоист Евгений.
И никак иначе?
Режиссер словно бросает вызов залу, задавая вопрос: «Неужели вы думали, что всё так просто? И никак иначе?»
Свою главную идею он воплощает очень изящно: в этом спектакле нет одной Татьяны и одного Онегина. На сцене существуют их множественные версии, одновременное присутствие разных граней одной души.
Ключом к пониманию становится сцена Письма Татьяны.
Знакомые каждому со школьной скамьи строчки звучат из уст трех совершенно разных девушек. Одна — тихая, кроткая, почти прозрачная от своей робости. Вторая — нелепо-глуповатая, наивная. Третья — требовательная, эгоистичная собственница.
Они произносят один и тот же текст, но каждая вкладывает в него свой страх, свою надежду и свою боль. Может быть, это три разных понимания образа. А может, это одна Татьяна, разрываемая внутренними противоречиями.
Та же магия работает и с Евгением. Вот он — надменный столичный сноб. А через мгновение — страстный, эмоциональный мужчина. Или вдруг — растерянный, неуверенный в себе человек.
С одной стороны, такой подход доказывает, что ни одного персонажа (и ни одного человека) нельзя загнать в рамки ярлыка. С другой — это гениальная визуализация нашего внутреннего монолога. Так выглядит поток мыслей, когда мы пытаемся рассмотреть одну ситуацию с десятка разных углов, спорим сами с собой и ищем правду где-то между этими версиями.
Предмет любви
Спектакль ставит перед зрителем зеркало. Он заставляет задуматься: а всегда ли наши чувства логичны? Всегда ли всё можно разложить по полочкам психологии?
В кого именно влюбляется Татьяна Ларина? В реального соседа Евгения или в тот образ, который сама же и сконструировала? Она, начитавшаяся французских романов, собрала воедино все лучшие литературные мужские черты и просто поместила их на первого встречного. А что она знала о нем на самом деле? Ничего.
Иллюзия разбивается вдребезги об отказ Онегина. Он слишком искушен фальшивыми страстями петербуржских кокеток, чтобы поверить в чистые девичьи чувства.
Таня раздавлена. Но режиссер показывает этот крах невероятно тонко. Страдает она не по живому человеку: в сцене отчаяния она буквально лежит на книгах — на кирпичах той выдуманной реальности, которую сама возвела вокруг себя. Она плачет по призраку.
Ее фантазия оказывается сильнее боли. Образ возлюбленного материализуется в кошмарах. где Евгений, как хищник, обозначает владения: «Моё!».
Дуэль
Источник: МК в Смоленске
